март 27, 2020

Смысловые конструкции, стоящие в конвенциональном музыкальном произведении следующим, более глубинным и более близким к каркасу слоем, сразу за чувственным восприятием, идущем поверх и бросающимся в глаза первым, передаются с помощью того, что музыковеды

Смысловые конструкции, стоящие в конвенциональном музыкальном произведении следующим, более глубинным и более близким к каркасу слоем, сразу за чувственным восприятием, идущем поверх и бросающимся в глаза первым, передаются с помощью того, что музыковеды называют формою. Эта предустановленная композитором форма ярче всего работает в классической музыке; тогда по праву считалось, что музыка призвана делать людей лучше, а у людей всё равно хаос, разброд и шатание в мозгах часто встречаются, поэтому прекрасная форма, внедряемая им с удовольствием через музыкальное произведение, точно сделает их лучше и прекраснее; слушатели в принципе были согласны с этим.  Теперь же человечество стало куда более сознательным — ну, по крайней мере инфлюенсерсквя его часть; тогда так ли уж нам нужна форма ещё и в новом искусстве, когда мы и так получаем её через классическое и делаем сами (коли уж мы инфлюенсеры, то без формы инфлюенсировать не получится). Тут появляется сознательный отказ от формы и соединённого с ней аполлонического смысла.  Очевидно, что электричество искусства пробегает именно между красотой формы и её недостатком/отсутствием, также красивым своим отсутствием какой-либо формы или конструкции. Это красиво потому, что предполагает поиск этой формы, находит пути её нахождения — но, как только форма найдена, эта сила стремится уже дальше от неё, к новым формам и прекрасной неизвестности. (Это очень похоже на аполлоническую и дионисийскую стороны искусства, описанные Ф. Ницше в Рождении трагедии из духа музыки. Так почему бы не поменять стороны местами? Почему бы не предположить, что форма уже и так есть внутри слушателя, а искусство предлагает ему креативную цветную протоплазму, многовариантную и красивую своей редкоземельностью?